Владимир Орлов 
Трусаки

Орлов Владимир
Трусаки

Владимир Викторович Орлов 
Трусаки 
Рассказ 
Владимир Викторович Орлов - один из самых самобытных писателей нашего времени. Используя приемы фантастики и романтического реализма, он пишет о творчестве, о положении художника в обществе, о любви, о любимой Москве. Романы Владимира Орлова изданы во многих странах мира. 
Во второй том Собрания сочинений вошел роман "Происшествие в Никольском" о судьбе юной Веры Навашиной, о драме, произошедшей в ее жизни, и о том, что никогда не поздно по-новому взглянуть на свое предназначение, а также рассказы, написанные в разные годы "Что-то зазвенело", "Трусаки" и "Субботники". 
Долго меня стыдили. Все уже бегали - и Евсеев, и Короленков, и Москалев с Долотовым, и Ося, а я нет. Сначала меня уговаривали, предъявляли мне свои животы, сопоставляли их с моим, и выходило, что их животы в чем-то стали меньше. Я им завидовал. Милые мои трусаки начали даже приобретать подтяжки, выстаивая очереди в Столешниковом переулке. А я все не бегал. "Эдак ты докатишься, - говорила мне жена. - Посмотри, на кого стал похож". Я смотрел. Какой был, такой я и остался, остановился в развитии. Но уж одно это было плохо. 
И я решил бежать. Хотя к тому времени бег трусцой и стал выходить из моды. Некоторые из моих знакомых, отбегав, отпускали уж усы. Кто под Бальзака. Кто под запорожского лихого сечевика. Иные, волевые, совмещали усы с бегом. Иные все еще бегали натощак, просто так. Вот и меня умными словами жена убедила присоединиться к ним. На усы, в особенности запорожского романтического покроя, она не надеялась. 
Но я человек застенчивый и ранимый. Представлю себе, как я в бежевом пыльном костюме и в дурацкой вязаной шапочке с заячьим хвостом-помпоном - по совету женского календаря - побегу по останкинским асфальтам и грязям, так мне дурно становилось. Виделись сразу прохожие. Один с деловым чемоданом, какой-нибудь хлыщ, физик или биолог, которому и по ночам снятся дрозофилы, останавливался, глядел на меня и смеялся: "Ну и экземпляр!" - при этом он наверняка думал, что и днем, вспоминая обо мне, будет смеяться. Мальчишка с портфелем тыкал в мою сторону пальцем и орал приятелям: "Смотрите останкинский Борзов!.. Марк Спитц!.. Брат Знаменский!" Служащая барышня фыркала, не стесняясь, в лохматый краешек пончо. Бабка, спешившая на рынок за картошкой, шарахалась от меня и крестилась, как сорок лет назад, когда в своей мелекесской деревне увидела аэроплан. А я готов был ей ответить на ходу: "Сама не лучше выглядишь, старая дура..." Вот такие видения возникали в моей голове при мыслях о первом забеге. 
Я все оттягивал его. А для того, чтобы вконец не отказаться от благородной и выстраданной идеи, бегал по утрам по квартире. Задевал хрупкую зеркальную вешалку, сбивал парфюмерию. Жена не выдержала и сказала: 
- Я понимаю, ты стесняешься бегать один. Но, может быть, ты с кем-нибудь объединишься? Может, в компании тебе будет легче начать? 
- С кем же это? 
- Ну с кем... Вон ведь в нашем дворе сколько бегает... И Евсеев, и Короленков, и Москалев с Долотовым, и Ося, наконец... 
- Ну ладно, - вздохнул я. - Действительно, может, попробовать с Евсеевым?.. 
Я пошел к Евсееву. Благо тот жил этажом ниже. 
- Ну что ж, давай, давай, - сказал Евсеев. Тут же он рассмеялся и подмигнул мне, как члену одной с ним масонской ложи. - Ты тоже, значит, любишь с утра? 
- С утра... - неуверенно сказал я. - Если выдержу, то и перед сном можно будет... Специалисты так и советуют... 
- Кто любит с утра, - захохотал Евсеев и опять подмигнул мне, - тот уж и вечером непременно!.. 
Назавтра утром, в восемь, сделав для храбрости под музыку репродуктора неуверенные движения руками, шеей и туловищем, я пришел к Евсееву. Был я в спортивном виде, в кедах на шерстяной носок. Жена, как боевая подруга, выйдя на лестничную клетку, провожала меня на подвиг. И я волновался. Евсеев уже ждал. В нашем доме он выделялся цветущим видом вечного везуна, громким голосом на собраниях жильцов, а зимой еще и пыжиковой шапкой. Да еще он любил петь в подъезде. Слов он не знал, но пел от души. Как выносит мусор или пищевые отходы, так и поет: "Блоха! Ха-ха-ха-ха!" И стекла звенят. А как спустит мусор в трубу, так обязательно добавит: "А мы их, брат, дав-и-и-ить!" Все у него ладилось, и ладони от жизненных удовольствий он часто потирал с такой оптимистической энергией, что вот-вот, казалось, мог оделить всех огнем. Этакий Прометей. Заведовал он прудами в пригороде, ездил туда на машине и иногда говорил с нескрываемой радостью: "Утка - не птица, рыба - не кашалот!" Наверное, так оно и было. 
- Вот... Я готов... - робко сказал я. 
Евсеев оглядел меня с кед до заячьего хвоста и счастливо засмеялся: 
- Давно бы пора включиться! 
Жена Евсеева, Верочка, высунувшись из открытой двери, улыбнулась мне: 
- Вы уж со Славы берите пример. Он два года бегает, и всегда бодр, и хороший семьянин. 
- Ну пошли, пошли! - подтолкнул меня Евсеев, ноги его ходили ходуном, видно было, что ему уже невтерпеж. 
- На лифте поедем? - спросил я. 
- На каком лифте! Бегом по лестнице! Мы и так уже выбились из графика! 
И он полетел впереди меня, не оглядываясь. Звук его шагов был громким и мощным, весь дом слышал, что бежит именно Евсеев. 
Двор наш большой, весь в зелени, под тополями и каштанами, мятыми северным ветром, уложена бетонная тропинка. Вот по этой тропинке и пустились мы в радующий душу и мускулы первый мой забег. "Колени, колени выше! Ступай на носок! И толкайся, толкайся сильнее!" - кричал мне Евсеев на ходу и, оглядываясь, улыбался, словно был счастлив оттого, что я наконец приобщился к славному делу. Ах, как он красиво бежал! Шаг его был упруг и высок, сильное, здоровое тело чувствовалось под синим шерстяным олимпийским костюмом с белыми полосками на воротнике, дыхание было ровным и легким. И мне было хорошо. "Как здорово, что я начал!" - думал я и был готов бежать сейчас от Останкина до Мытищ, ничего бы, наверное, кроме удовольствия от бега, не испытывая. 
- Стой! Куда ты так несешься! - услышал вдруг я. - Мы ведь уже за угол забежали... 
Действительно, мы были уже за углом белой соседней башни. Евсеев бежал сзади, и не бежал вовсе, а так, семенил. 
- Да не спеши ты! Какой удалец! Смени темп. Нам еще надо сберечь силы на обратную дорогу. Они нас теперь не видят... Впрочем, твоя жена и вообще тебя не видела... Ваши окна на южную сторону... 
Я тут же остыл, семенящим шагом потащился за Евсеевым и почувствовал, что ноги у меня - бетонные, сердце - колотится, а дышать нечем. И не тридцать мне лет, а все семьдесят. 
- Ничего, ничего, - подбодрил меня Евсеев, - сейчас добежим... Это с непривычки дорога длинная... 
Внутриквартальными проездами мы одолели еще полверсты, и Евсеев как бежал, так и забежал в подъезд незнакомого мне дома. И меня рукой поманил. 
- Теперь на пятый этаж, - сказал он и, заметив мой испуг, добавил: - На лифте... На лифте... 
Я и в лифте по наивности хотел было бежать на месте, но Евсеев, покачав головой, наступил мне на ногу: "Хватит. Экий неугомонный!" На пятом этаже он нажал кнопку звонка. Толстый, одетый уже на службу человек открыл нам дверь. 
- Что-то ты долго, - сказал он Евсееву. 
- А вот, - засмеялся Евсеев и показал на меня. - Нашего полку прибыло! Спарринг-партнер!.. Проходи, проходи, ноги вытирай и прямо на кухню! Знакомься... 
И он затолкал меня в квартиру к приятелю. 
На кухне у того на столе стояла бутылка "Старки", граненые стаканы, только что мытые, с капельками воды на донышках, а рядом лежали соленые огурцы, ломти орловского хлеба и серебряная кожа вяленого леща, для запаха. 
- Разливай, - сказал Евсеев. - Ба! Да у нас "Старка" сегодня! Одну купил? 
- Одну! Как же! Очередь выстоял, - сказал приятель. - Сколько в портфель вошло. На девять забегов хватит. 
- Ну давай, давай, лей. А то нам еще бежать. Не то что тебе, лодырю! 
Приятель, готовый на службу, разлил водку забытого цвета в стаканы, и один из стаканов Евсеев протянул мне. Стакан я невольно взял, но тут же спросил: 
- А мне-то зачем? 
- То есть как? Ты не пьешь, что ли? 
- Пью... - смутился я. - Но ведь не с утра... 
- А зачем же ты тогда бежал? - спросил Евсеев. 
Он расстроился и смотрел на меня укоризненно, даже сурово, как бог знает на кого - как на провокатора или на лазутчика. Или хуже того. Как на человека, который только прикидывается пьющим. 
- Я для здоровья бежал, - сказал я неуверенно. - Я за тем бежал, за чем ты бегаешь два года... 
- Ну! - загремел Евсеев. - Стал бы я бегать, если бы жена разрешала мне пить дома! А приятель мой - холостяк... Стал бы я бегать! К лешему мне этот твой бег! И на костюм вот пришлось тратиться... Семьдесят рублей... Бегать! Фу ты, дрянь какая! Главное, для здоровья! Вот что для здоровья! И для бодрости! Пей. И не ломайся. Мужик ты или не мужик? Или ты не мужик? 
- Мужик... - вздохнул я. 
Выпили. Закусили. Серебряную шкурку леща понюхали по очереди. 
- Утка - не птица, рыба - не кашалот! - торжественно и смачно провозгласил Евсеев и с упоением потер руки. Удивительно, отчего из его ладоней не вырвалось пламя. Этакий здоровяк, подумал я, он и на руках сможет теперь домой дойти! 
- Ну вот, а ты ломался, - сказал мне Евсеев с явным одобрением. - Я уж было расстроился... А то, понимаешь, доза для нас двоих была чрезмерная... Мы ведь не для куражу, а для бодрости. Третий нам кстати... Спарринг-партнер... Или ты недоволен? 
- Да как-то непривычно... 
- Совесть тебя, что ли, мучает, что с утра? Это, брат, предрассудки... Я тебе скажу: с утра - самое полезное... Не мы одни, а и государственные люди тоже... Вот Петр Первый, он, говорят, если с утра стакан не брал, то и Россию не мог на ноги ставить... 
- А окно-то к ним он подавно не мог рубить, - вставил приятель. 
- Ну, насчет окна - это вообще! - подтвердил Евсеев. - Или вот полководцы. Один маршал или генерал, не помню какой... 
Тут он рассказал случай про этого маршала или генерала, неизвестно какой страны, то ли нашей, то ли ихней. В общем, про Ворошилова. Однажды он собрал поутру перед сражением весь свой офицерский состав, они стали "смирно", а он грозно их спросил: "А ну, кто пьет с утра, признавайтесь, шаг вперед..." Один только офицерик и шагнул вперед. Тогда этот маршал или генерал, этот Ворошилов, приказал принести два стакана водки, или шнапса, или виски - одна радость! - и с офицериком выпил. И сказал: "Вот с ним и пить и воевать можно! А вы, все остальные, трусы, кого обмануть хотите?.." И выиграл сражение. 
- Сколько с меня? - спросил я. 
- Когда обычная - рубль двадцать, - сказал Евсеев. - А сегодня - рубль. 
- Рубль четыре, - поправил приятель. 
- У меня с собой нет. У меня и карманов нет. 
- Ладно. Завтра занесешь, - махнул рукой Евсеев. - Нам и бежать пора. 
- Бегите, бегите, - улыбнулся приятель. 
- А ты не ехидничай, лодырь! - сказал Евсеев. - Сейчас пробежаться одно удовольствие. Вон какие у меня мускулы на ногах стали. Потрогай. 
Но приятель только брезгливо махнул рукой. 
Теперь уже Евсеев в лифте чуть ли не бежал на месте. Опять ему было невтерпеж. Сил у меня явно прибавилось. Несомненно, подумал я, в тренировочном методе Евсеева что-то есть. В смысле использования ресурсов человеческого организма. Давно я так легко не бегал. А Евсеев опять был красив. В особенности, когда мы выскочили на открытое пространство нашего двора и понеслись по бетонной тропинке под тополями и каштанами. Тут он так элегантно и мощно вскидывал ноги, так порхал, что для меня стал походить на дивного спортсмена, который несется сейчас по праздничному стадиону с олимпийским факелом в руке, чтобы на глазах у миллионов зрителей зажечь пламя в заветной чаше. Может, и Евсееву такая мысль заслонила мозги, потому что и в нашем подъезде он бросился яростно бежать по лестнице, словно лестница эта вела его именно к олимпийской чаше, а не к жене. И я бежал за ним. 
Жена Евсеева вышла нас встречать. 
- Ну как? - спросила она меня. 
- Да вроде ничего, - сказал я, трудно дыша. - Тяжело с непривычки... 
- Замечательно, а не ничего! - шумно похлопал меня по плечу Евсеев. Бодрость-то в нас какая! Словно десять лет скинули! А привыкнешь ты быстро, я уже сейчас вижу. Скоро станешь настоящим спарринг-партнером... Точно! Сейчас вижу... 
- Да, да, - улыбнулась его жена. - Слава вот быстро привык. А я ведь и не надеялась, что он станет бегать. 
- Значит, завтра на том же месте в тот же час, - сказал Евсеев. 
Тут он мне подмигнул и приложил палец к губам: мол, о наших с тобой легкоатлетических секретах никому ни гу-гу. Я кивнул в ответ: что я, идиот какой, право?.. 
К себе на этаж я поднимался уже как старик астматик, как каменный командор, расстроенный Дон Жуаном, тяжеленные ноги подтягивал со ступеньки на ступеньку и думал о выражении "спарринг-партнер". Все мне теперь стало ясно. Был я однажды в Перми в командировке. Остановился у стенда "Не проходите мимо". Там висели фотографии пьяниц. И вот что меня удивило. В подписях корили не любителей выпить на троих, как было бы в нашем городе, а "любителей спариться". Вот откуда, понял я сейчас, пошло "спарринг-партнер". Эта мысль меня взволновала и обрадовала. Не заржавели, значит, мы разумом. Не в одних иностранных словарях искать облегчение мыслям! Есть и у нас еще дотошные умы, способные раздвинуть границы языка и создать новые специфические выражения. 
Однако воспоминание о рубле с четырьмя копейками меня сразу же расстроило. Это еще хорошо, что они достали "Старку". А потом-то ведь придется брать "Экстру". Или хуже того - коньяк. Эдак у меня и на пиво ничего не останется! 
Э-э, нет! Пошел бы этот Евсеев к черту! 
Жена меня встречала так, словно я был актер на эпизодах, и вот наконец получил с ее помощью большую роль и теперь возвращался с премьеры. 
- Ну? Что? Да на тебе лица нет! Что с тобой? Какой-то ты странный... 
- Тяжело с непривычки, - сказал я. - У Евсеева очень интенсивные нагрузки. Пожалуй, я с ним не выдержу... Подкосит он, пожалуй, меня... 
- Да, он здоровый. Прямо как Алексеев. Тебе бы начинать с кем послабее... Ты подумай, с кем... Но ты не бросай, я тебя прошу... Иначе я перестану тебя уважать... - сказала жена с угрозой. 
- Хорошо, не брошу... - сдался я. 
Я на работе все думал, с кем мне бегать. Все прикидывал кто из милых моих трусаков пьющий с утра, а кто нет. Ни в ком я не был теперь уверен. И тут я вспомнил о Короленкове. Этот уж точно непьющий, некурящий и даме уступит место в троллейбусе. Подозрительный в общем-то человек. И уж больно педант. Он и в жару ходит в костюме и при галстуке, а из кармана пиджака у него непременно высовывается уголок платка из галстучного же материала. Он, уж точно, и вилку никогда не возьмет в правую руку и даже самую мелкую кость ни при каких обстоятельствах не проглотит. Такой он весь аккуратный, что лучше бы ему лежать в палате мер и весов. А он что-то конструировал, какие-то вагонные тормоза. Но тормоз Матросова был не его. Знакомые Короленкова, и я в том числе, его не любили, считали, что он себе на уме и похож на Клима Самгина. Но теперь-то именно Короленков и был мне хорош. Недели две назад он и сам звал меня бегать с ним. Привлекало меня и то, что Короленков был совсем не атлет, а такой же, как и я, тщедушный служащий и, стало быть, вряд ли бегал быстро и далеко. 
После работы я зашел к Короленкову в соседний дом. Он выслушал меня и, как мне показалось, растерялся. 
- Ты же сам звал меня, - сказал я. 
- Ну да, ну да, - кивнул Короленков. - Но лучше было бы, если бы ты предупредил меня заранее... Может, ничего и не выйдет... Это ведь тонкое дело... 
- Тонкое, - согласился я. 
- Ну ладно, - сказал Короленков. - Попробуем предпринять экстренные меры, авось что-нибудь и получится... Завтра приходи ровно в семь. Форма одежды - спортивная. 
- В семь? - удивился я. 
Неужели, подумал я, Короленков так подолгу бегает? Мы с Евсеевым начали сегодня в восемь, а и то многое успели. Я уж хотел было заявить, что дудки, что в семь мне ни к чему, что с семи пусть бегают мои враги, но почувствовал, что отказываться мне теперь будет неловко. Тем более, что я сам вынудил Короленкова предпринимать какие-то экстренные меры. "Какие меры? Зачем? Не надо!" - хотел было я сказать Короленкову, но не сказал, побоявшись сказать глупость. Умный и серьезный вид его меня смущал. 
Назавтра в семь я пришел к нему. Захватил с собой рубль с четырьмя копейками и широкий бинт на случай встречи с Евсеевым. Рубль четыре копейки понятно зачем. А бинт, чтобы срочно забинтовать что-нибудь - коленку, палец, руку, голову наконец - и тем объяснить Евсееву причину своего отсутствия. Но я не попался Евсееву на глаза. 
Побежали мы с Короленковым. Тренировочный костюм был на нем хороший, эластичный, иноземной выделки. И бежал Короленков хорошо. Тихо. Молчал. Только однажды обернулся ко мне: 
- У тебя тоже, что ли, с женой нелады? 
- Нет, - сказал я. - Лады. 
Он как будто бы мне не поверил. Спросил: 
- А чего же ты тогда бежишь? 
- А при чем тут жена? 
- Хотя да, - сказал Короленков. - Жена в наше время тут действительно ни при чем... 
"Неужели, - расстроился я, - и этот стал пить? Тогда рубля-то мне не хватит!" Я уже хотел было захромать, но тут мы протрусили под аркой и выскочили в сквер у трамвайной остановки. 
- В седьмой садись, - бросил мне Короленков. - Только не в семнадцатый. Семнадцатый сворачивает в Медведково. 
Тут бесшумно и резво подошел именно седьмой трамвай, Короленков неторопливым, но деловым шагом подбежал к задней двери и вскочил в трамвай. И я вскочил в трамвай. И только когда мы проехали остановку и я с трудом вырвал билет из никелированной челюсти кассы, я вдруг словно очнулся. Куда я еду в этом пустом трамвае, зачем я здесь? 
Я хотел было спросить об этом у Короленкова, но он был холоден и строг, меня будто и не знал, и я подумал, что вопросом своим я покажусь Короленкову смешным и инфантильным. Значит, он знает, зачем я в трамвае и зачем я еду. Он человек основательный, у него свой метод бега трусцой. 
Через пять остановок мы сошли, и Короленков сказал, что бежать не надо, что тут и пешком три минуты. 
Он меня завел в дом с рыбным магазином, и на втором этаже по его звонку нам открыли две барышни. Были они наших с Короленковым лет и приветливые. От одной из них, Оли, я чуть было не растаял. Но это выяснилось потом. Другая, Женя, сейчас же, не стесняясь меня и своей подруги, бросилась обнимать Короленкова, отчего тот смутился и стал поправлять очки. Оля же, улыбаясь, смотрела только на меня и словно бы чего-то ждала. 
- Вот... Знакомьтесь... Мой приятель... - представил меня Короленков. Я вам о нем рассказывал по телефону. 
Нас с шумом повели пить чай, и на столе в большой комнате я увидел удивительные сладости, воздушные, бисквитные, песочные, о каких я мечтал в голодном детстве. А теперь они мне и задаром были не нужны. Заметив мое холодное отношение к сладкому и мучному, Оля тут же стала предлагать мне бутерброды с колбасой, бужениной, сельдью в томате, и я от растерянности и по причине гуманитарного образования их брал. Знал, что нельзя. Знал, что бегать с набитым желудком вредно, а нам еще предстояло ехать обратно на трамвае, и тем не менее брал. Тут Женя извинилась перед нами с Олей, сказала, что ей надо кое о чем посекретничать с Короленковым, и увела Короленкова. Я уже говорил, что я человек застенчивый, и, оставшись с Олей, или молчал, или бормотал невнятное и то и дело рвал тонкие нити ее вежливой беседы. А женщина она была приятная... 
- Да что это вы все на дверь смотрите да на часы, - не выдержала Оля. Вы уж за Короленкова не волнуйтесь. У них там свои любезности. Вернется ваш Короленков. 
- Я и не волнуюсь... 
- Чтой-то вы скучный какой... 
- Это я спросонья... 
- Столько бежали и не проснулись? 
- Надо было больше бежать. На трамвае не стоило ехать. 
Тут Оля, видно, поняла, что резкими словами она многого не достигнет, и сразу стала более душевной и доброжелательной. И разговор у нас пошел. Мы обменялись мнениями о Фишере и Спасском и о том, сколько денег каждый из них получил, поделились догадками, почему Доронина ушла из МХАТа и что она еще выкинет, не уедет ли куда в Можайск, говорили и о модах и о продуктах, в частности о гречке. Умный разговор сближал нас, скоро Оля уже сидела рядом и пыталась из рук накормить меня бисквитным тортом. Из-за лишних движений кусок этого гнусного торта упал на мои бежевые брюки и испачкал их кремом и вареньем. Что мне было теперь делать! Мы боролись с пятном горячей водой, солью и химикатами, толку было мало. Попробовал я забинтовать ущербное место широким бинтом, но на ноге у меня появилось черт знает что, какая-то порочная подвязка из эпохи канкана и фонографов Эдисона. Я был сердит. Порой в очистительных хлопотах я чувствовал прикосновение ласковых рук, но пятно действовало на меня сильнее. Лучше бы уж я по ошибке сел в семнадцатый трамвай и уехал в Медведково! 
Тут появились Короленков с Женей. 
- Пора, - сказал мне Короленков. 
- Я уж вижу, - проворчал я. 
- Вы на меня обиделись? - спросила Оля. 
Вид у нее был такой печальный, что мне стало ее жалко. 
- Он всегда хмурый, - сказал Короленков. - Он тяжелый на подъем. Нужно время на то, чтобы его растормошить. 
- До завтра, - улыбнулась мне Оля с надеждой. 
- До завтра, - сказал я. 
В трамвае я усердно прикрывал пятно руками. 
- Ну как? - спросил Короленков. 
- Что как? 
- Я не про свою. Я про Олю... Конечно, она с характером. Тут сразу ничего не выйдет. Но и в длительной осаде есть своя прелесть. Впрочем, если бы ты заранее предупредил меня, я бы без спешки подготовил тебе более подходящий вариант. 
- Отчего же, - обиделся я за свой нынешний вариант, - очень приятная барышня. 
Вообще-то я сидел надутый. Тоже мне фрукт! Не мог предупредить меня, куда мы побежим и поедем на трамвае! Но Короленков и не замечал моего дурного настроения. Может быть, подумал я, две недели назад он и говорил мне обо всем, да я забыл? 
К дому мы подбежали тихонечко. Остановились возле его "Жигулей". Он осмотрел машину на всякий случай. 
- А то ведь растолстеешь с машиной-то, - сказал Короленков. - Ни шагу ведь с ней пешком. 
- Да. - Я кивнул. 
- Вдвоем все-таки бегать лучше, - добавил он. 
- Наверное... - не стал спорить я. 
- И ты понял - у них всегда можно хорошо позавтракать... Тоже ведь экономия... Трюфеля она мне покупает к чаю... 
- Зачем же их разорять? 
- Ничего, - сказал Короленков. - Они женщины самостоятельные, эмансипированные, и зарплаты у них большие. 
У своего подъезда он опять остановился и произнес со значением: 
- Я знаю, что ты джентльмен, и надеюсь, что никто ни о чем не узнает... 
Я только пожал плечами: а то не джентльмен. 
- До завтра, - услышал я вслед. 
"Ну уж шиш! - подумал я. - Торты, пятна, любезности. Это тяжело с утра. Конечно, Оля - приятная женщина и очень была со мной ласкова, но у меня крепкая семья. Да и вставать к семи, это уж извините!" 
От жены я узнал, что мне звонили Москалев с Долотовым, они услышали, что я побежал, и обиделись, что я бегаю не с ними. 
- Может, действительно с Москалевым и Долотовым? - задумался я вслух. А то Короленков гоняет по каким-то пустырям с лужами. Эвон, всю брючину измазал! 
Признаться, я и раньше хотел бегать именно с Москалевым и Долотовым, да робел. Уж больно на вид они были спортсмены. Все бегали кто в чем, а они - и в самый мороз - в белых майках. Дети Долотова - юные художники-прикладники эти майки расписали с помощью трафарета по рецепту журнала "Америка". На майках на спине и на груди получились круги, а внутри этих кругов стояли парни из "Ролинг Стоунз" с гитарами. Вокруг парней были выгнуты слова вполне приличные и самостоятельные, предложенные Москалевым: "У нас здоровыми должны быть не многие, а все". Вот в этих майках Москалев с Долотовым не раз проносились мимо меня, словно срывая на ходу золотые значки ГТО, и у меня сердце обрывалось. Куда же мне с ними тягаться? Однако теперь я был готов бежать и с ними. 
Я знал, что они люди серьезные. Оба работали на фабрике по производству карт. Географических, разумеется. Москалев отвечал за то, чтобы на карте число кружочков городов областного подчинения точно соответствовало новейшему административно-территориальному делению. И чтобы ни кружочка больше не просочилось. Эдя Долотов заведовал пуансонами - кружочками помельче: в его ведомстве были районные города. Недавно, говорили, Москалеву дали важный пост - под его наблюдение попали пуансоны краевых и областных центров. Эдю же хотели посадить на нагретое Москалевым место. За ними теперь был глаз да глаз, и вряд ли сейчас они могли позволить себе бегать по утрам неправильно. Хотя бы и в белых майках. Вот поэтому я за ними и увязался. 
Бежали мы назавтра втроем быстро, но недолго. Добежали до бульвара, а там мимо скамеек рванули прямо к газетным стендам, тут и остановились. То есть остановились Москалев с Эдей, а я-то все бежал. 
- Вы что? - растерялся я. 
- Мы будем читать, - сказал Москалев. - Можешь читать, можешь бегать, а можешь сесть на лавочку и ждать нас... 
- Садись, - сказал Эдя. - Ноги побереги. И, будь добр, последи за временем, а то мы зачитываемся. 
Однако я не хотел сидеть. Кругами, кругами я стал обегать газетные витрины. А Москалев с Эдей все читали. Москалев встал к "Советской России", а Долотов к "Сельской жизни". Читали они все подряд, с первой колонки и до последней, и видно было, что наслаждались. Я устал, сел. Чудесные все-таки люди, думал я. Они не только сами читали, но и друг другу помогали узнавать о событиях. 
- Эдя! - кричал Москалев. - Ты можешь мне поверить, в Кировограде исчезли из продажи кительные коврики! 
- Надо же! - удивлялся Эдя. - Что делается-то! Сейчас приду прочитаю. А я про Уганду... Нехорошо у них на границе-то, нехорошо... 
- Да... В Уганде, да... все каверзы... - покачал головой Москалев. - Я скоро кончу, я здесь одну заметку оставил на десерт. Про зайца-людоеда. 
- Про зайца-людоеда и у меня есть, - обрадовался Эдя. - И про Боброва... 
- Что про Боброва? - встрепенулся Москалев. 
Странно, но они не замерзали, а я замерз и снова стал бегать. 
- Да брось ты! - крикнул мне Москалев. - Иди лучше почитай "Лесную промышленность". Мы не успеем. А ты нам по дороге расскажешь. 
- Как же! Сейчас! - сказал я. - Я неграмотный. 
Они перешли на другие газеты. Потом на другие. Потом наткнулись на кроссворд. Достали ручку и стали заполнять клеточки, не замечая стекла. 
- Помоги! - крикнул мне Москалев. - Щипковый инструмент... Ну? 
- Щипцы, - сказал я. 
- Да нет! Больше букв. 
- Ну пассатижи... 
- Да нет, - чуть ли не застонал Москалев, - музыкальный щипковый инструмент. 
- Время! - обрадовался я. - Взгляните на часы. Скоро нас будут ждать на работе. 
Домой мы бежали резвее. Оказалось, что Москалев с Долотовым всегда зачитываются и опаздывают, и я, третий, очень нужен, пусть и отказался от "Лесной промышленности". Они и на бегу говорили о политических событиях дня. 
- А дома вы что, не можете читать? - спросил я. - Навыписывали бы газет и читали бы. 
- Дома! - рассмеялся Эдя и, поглядев на меня, повертел пальцем у виска. - Дома у нас жены. 
- Витя, убери газету! - сказал Москалев голосом жены. - Какой пример ты подаешь за едой сыну! 
- Да, Витя, - согласился я. - Жена у тебя тигра. 
- Чем меньше мы бываем с ними, - сказал доверительно Эдя, - тем оно вернее... А газеты-то мы выписываем... 
- Еще чехлы к мебели заставит прибивать. Или шубу колонковую выгуливать на балконе. Или хуже того - надевать пододеяльники, а углы у них склеились, бьешься, бьешься и все на свете проклянешь! 
Насчет пододеяльников я не мог не согласиться с Москалевым... Но вот мы были уже у моего дома, я встал, а они с Эдей понеслись дальше, и снова я увидел на их спинах хорошие слова: "У нас здоровыми должны быть не многие, а все". Грустный, я прощался с милыми моему сердцу спортсменами. 
На следующий день я совершил мужественный поступок. Я побежал один. А ну их всех, решил я. 
Сначала я робел и спотыкался, а потом забыл обо всем. Утро было чудесное, сухое, желтые листья устилали ставшую твердым камнем грязь. Шаги мои были упруги, за три дня я привык к бегу, да и раньше когда-то я любил бег. Мышцы ног поначалу болели после прошлых пробежек, но такая боль была приятной, стало быть, мышцы крепли. А потом и боль прошла. Все было прекрасно теперь - и голубое с седой печалью осеннее небо, и тихие переулки Останкина, и мой бег, легкий, как полет, и сам я, видимо, красивый и сильный сейчас, и радостная свирель, будто бы летевшая невидимой надо мной и жаворонком удивлявшаяся моему бегу. 
- Смотри, смотри, чучело-то какое бежит! - услышал я и обмер. 
Ранний школьник, портфель бросив под ноги, стоял и показывал на меня пальцем: 
- Вон, вон, дядька бежит, геморрой лечит! 
Что я тут мог? Оказать мальчику, что он не прав, что пионеры таких и слов знать не должны, что пусть геморрой лечит его отец, или просто надавать негодяю по шее? Ничего я не сделал. Просто с трудом добежал домой, и все. Свирель утихла, кто-то разломал ее об колено и выкинул в Останкинский пруд. 
Стало быть, все. Стало быть, один я не могу. 
Я уже и совсем хотел было отказаться от затеи, но жена опять сказала, что она перестанет меня уважать. Да что жена? Я сам бы перестал себя уважать. Я действительно тяжелый на подъем, но уж если что начал, так меня не остановишь. Я упрямый. Бегать так бегать. Только с кем? 
Я всю ночь не спал. С кем же бегать-то? Мне казалось теперь, что у всех знакомых трусаков есть свои маленькие тайны. Миша Кошелев, думал я, наверняка бегает играть в преферанс. Дунаев, тот, по-видимому, носится чинить машину, он и вечером лежит под ней. Ося? Ося - не знаю. Но бегает Ося в кожаном пиджаке и с погашенной трубкой во рту и от одного этого кажется таинственным и сверхчеловеком. Вот Каштанов, тот наверняка просто бегает, но уж больно он скучный. 
Так я перебирал всех своих знакомых и ни на ком не мог остановиться. Москалев с Долотовым отпадали. Газеты я могу читать и на работе. Короленков тоже. Оля хороша, но жена мне друг. Оставался Евсеев. Его, что ли, терпеть? И чем больше я ворочался, чем больше думал о нем, тем все увереннее приходил к выводу, что его стиль бега мне наиболее близок. "Да чего там, - говорил я себе, - вот и полководцы с утра не брезговали... Маршал один или генерал". Что же касается пива, то я решил за обедом экономить на салатах, вот и на пиво у меня останется. С тем я и заснул. 
Утром я надел спортивный костюм, взял пять рублей и пошел вниз. Я услышал, как Евсеев запел: "А мы их, брат, дави-и-и-ить!" - и побежал по лестнице. 
И тут я сломал ногу. 
1972